Эдвард постучался в дверь отца так нерешительно, словно собирался попросить взаймы не миллион золота, а просто ещё одну порцию печенья.
Дверь приоткрылась, и перед ним предстала фигура короля Марка — человека, который явно решил, что седеющие волосы и пустые глаза — это новый тренд сезона «Королевская тоска». Слуги шептались, что по ночам слышат его плач и крики в адрес жены и дочери.
Ну, кто-то же должен был запустить новую моду на «королевский депрессняк», видимо.
Король Марк отошёл в сторону, пропуская сына, как будто говорил: «Ну ладно, заходи, только не задерживайся — у меня тут слёзы сушатся». Эдвард оглядел комнату — ничего нового: та же двуспальная кровать с голубыми простынями (видимо, король предпочитал стиль «голубая грусть»), большое окно с видом на лес (где белочки наверняка обсуждали последние новости), зеркало высотой до потолка и кресло с золотыми ручками — мебель для тех, кто любит посидеть с достоинством и покрутить пальцем у виска.
Юноша сел в кресло и услышал знакомый вздох отца.
Король начал разговор с попытки оправдать войну: «Это не зло, это… ну ты понял». Эдвард сразу вспомнил анекдот про политика: «Война — это когда взрослые мужчины решают свои проблемы кулаками, а потом удивляются, почему дети плачут». Отец заметил новую стрижку сына и словно игнорировал слова о жизни и смерти.
Видимо, для короля главное — прическа должна быть на высоте даже во время кризиса.
— Они отрастут, а вот жизни нет! — сказал Эдвард так страстно, что казалось: сейчас он предложит всем сходить на курсы йоги или хотя бы на уроки дыхания.
Король опустился на кровать и спрятал лицо в ладони. Кто-то говорил ему: «Не стоит насильно выдавать дочь за какого-то Рэнга», но он уже забыл об обещаниях. Тут можно вспомнить старую мудрость: обещал жениться — держи слово; обещал войну начать — держи меч острым; а вот обещания детям… ну это уже другая история.
Эдварду хотелось кричать: «Папа!
Не начинай эту войну!» Но вместо этого он просто подошёл ближе и напомнил о любви к Лариане. Ах да! Лариана — будущая невеста Эдварда с огненными волосами и белыми розами вплетёнными туда так аккуратно, будто она только что вышла из рекламы шампуня «Огонь страсти».
В кабинете замка Лариана танцевала вальс с двумя прислугами.
Когда Эдвард вошёл, служанки тут же прекратили пляски и поклонились так глубоко, что можно было подумать: они поклоняются невесте века. Лариана улыбнулась ему такой ангельской улыбкой… если ангелы умеют делать гримасы хищников перед обедом.
— Не составишь мне пару? — спросила она мягко.
Юноша взял её руку и начал танец.
Но чем дольше они кружились по залу под звуки невидимой музыки судьбы, тем больше Эдварду казалось: он танцует не с любимой девушкой, а со своей собственной совестью… которая явно решила устроить ему испытание на прочность.
Лариана крепче сжала плечо юноши. Он почувствовал боль — не физическую (он ведь парень стойкий), а ту самую душевную неприятность. Она спокойно сказала:
— Я лишь выполняю просьбу моего отца… Он хочет владеть всем миром. А когда умрёт — займусь этим я.
Эта фраза звучала как начало плохого сериала про семейные разборки монархов с амбициями уровня мирового господства.
Можно было представить себе диалог:
— Мамочка говорила мне быть хорошей девочкой!
— Забудь мамочку! Теперь ты наследница империи!
И тут Эдварду стало ясно одно: любовь к Лариане была скорее испытанием терпения для его нервов. Ведь иногда кажется, что любовь превращается в шахматную партию против собственного счастья.