Карета мчалась по пустынной дороге так стремительно, словно у неё за спиной гнался налоговый инспектор с неоплаченными счетами. Доктор Эмет Баул, наш герой с медицинским блокнотом и карандашом, который он носил с собой как рыцарь меч, мчался к поместью Фишеров — семейке, которую знал не хуже собственного кармана. Ведь трижды принимал роды у хозяйки дома Аннет (что уже само по себе заслуживает уважения), а когда их старший сын решил проверить на прочность ветки деревьев и сломал руку — именно к нему привезли мальчишку, несмотря на то, что неподалёку проживал доктор Брук, ныне покойный.
Видимо, Фишеры считали Эмета своим семейным врачом и чуть ли не членом семьи.
Утро доктора было занято приёмом горожан — ведь в провинции без него никак: кто-то отравился борщом с подозрительным уксусом, кто-то сломал палец на охоте за белками (да-да, в те времена белок тоже ловили). Поэтому выехать он смог только к обеду.
Карета пробиралась по вязкой от дождя земле, которая липла ко всему подряд так же настойчиво, как бабушка с советами о правильном питании. Баул успел испачкать сапоги так основательно, что пришлось вытирать их об ступеньки дома Фишеров — настоящая медицинская операция в грязевых условиях!
На пороге его встретила Аннет — женщина крепкая духом и телом (замуж вышла в семнадцать и уже к тридцати пяти обзавелась тремя детьми).
Старший сын учится где-то там далеко и скоро вернётся наследовать поместье (надеемся, не с разбитой головой после очередной шалости), средняя дочь сбежала замуж в пятнадцать лет и уехала в Лондон — видимо решила сменить провинциальную романтику на британский туман и чай с молоком. А вот младшая Элизабет осталась дома — маленькая копия матери: белокурая и нежная словно фарфоровая куколка. Но сейчас эта куколка лежала бледная и неподвижная — скорее напоминала персонажа из готического романа.
— Здравствуй, Элизабет!
— сказал доктор, присаживаясь на край кровати и касаясь её ледяной ручки. Девочка даже глаз не повела — настоящий чемпион по неподвижности! Эмет проверил все показатели: лёгкие слушались как старый граммофон — скрипят да шуршат; сердце билось тихо-тихо; температура была ниже нормы; пульс еле ощутим.
Атмосфера в комнате была настолько напряжённой, что даже нянька Иви выглядела как будто собиралась сбежать через окно.
Аннет рассказала о симптомах: четыре дня назад девочка пожаловалась на слабость; потом стала меньше есть (что для детей того времени почти равносильно объявлению забастовки); просила много воды — настолько много, что казалось ей дали ключ от местного колодца; а ещё она хотела спать без света так сильно, что могла бы устроить конкурс по ночному дресс-коду среди сов.
Эмет задумался вслух: «Сахарный диабет?». В те времена диагноз звучал почти как приговор из сказки про злого колдуна.
К счастью или нет, запах ацетона он не почувствовал — значит можно попробовать отсрочить беду. Он дал строгие указания: никакого сахара (хотя кто ж тогда видел конфеты?
разве что на ярмарке у цирка), еда должна быть пресной до невозможности. Планировал сделать кровопускание (ну да-да, тогда это считалось панацеей) и дать морфий при болях.
— Сколько осталось? — спросила Аннет дрожащим голосом.
— Пару лет при хорошем раскладе… но это медицина XIX века — точных прогнозов никто не даст.